Великую Роднину вынудили вступить в партию. Для неё это была лишь часть большой игры
Легендарная советская фигуристка Ирина Роднина - одна из тех, чьи достижения давно стали частью спортивной мифологии. Три золота Олимпийских игр, десять титулов чемпионки мира, одиннадцать побед на чемпионатах Европы - и всё это в парном катании с разными партнёрами: сначала с Алексеем Улановым, затем с Александром Зайцевым. В СССР таких людей не просто знали - ими гордились, их ставили в пример, на них равнялись.
Именно поэтому вопрос её партийной принадлежности для тогдашних властей был делом принципа. Видный спортсмен в то время почти автоматически становился лицом системы - а значит, и "правильным" коммунистом. Отступать тут не планировалось: для руководителей спорта и идеологического аппарата было важно, чтобы самые успешные спортсмены были не только чемпионами, но и членами КПСС.
Первое "приглашение" вступить в партию Роднина получила в 1969 году, сразу после своей дебютной победы на чемпионате мира. Молодая чемпионка тогда ещё смогла выкрутиться. Она объяснила, что, по её собственному представлению, коммунист - это человек особенно сознательный, зрелый и высокообразованный, а она сама, мол, пока не доросла ни по жизненному опыту, ни по образованию. Такой ответ, завуалированный комплиментом идеалу коммуниста, на время снял вопрос.
Но в семидесятые годы от участия в "общей игре" было почти невозможно уклониться. В 1974-м, когда Роднина уже закончила институт и прочно закрепилась в статусе суперзвезды советского спорта, разговоры стали жёстче: больше тянуть, как ей дали понять, некуда. Вступление в КПСС превратилось из пожелания в фактически обязательный шаг: "ты всё получила от государства - пора и ответить".
Ключевую роль в её партийной биографии сыграли люди, которых Роднина искренне уважала. Рекомендацию в КПСС ей дал легендарный тренер Анатолий Тарасов - человек с огромным авторитетом не только в хоккее, но и в спортивной среде в целом. Он выступил с развёрнутой характеристикой, где отметил и её человеческие качества, и профессионализм.
По воспоминаниям Родниной, Тарасов говорил о ней ярко и эмоционально - так, как умел только он. Но главное - она видела, что это не формальная речь для галочки. В её глазах это выглядело как подлинное признание: не просто фигуристка, не просто чемпионка, а личность, заслужившая доверие таких "глыб". Наряду с Тарасовым её поддерживал и Александр Гомельский, ещё один символ советского спорта.
Именно этот момент для Родниной стал внутренней развилкой. С одной стороны, она не испытывала партийного энтузиазма и не горела идеологией. С другой - отказ в подобной ситуации означал бы демонстративный разрыв не только с системой, но и с людьми, которых она очень уважала. В итоге она восприняла вступление в КПСС как форму профессионального признания: если такие мастера дают тебе рекомендацию, трудно считать сам факт членства в партии чем-то постыдным.
При этом сама Роднина честно признаёт: никакой глубокой идейной вовлечённости у неё не было. Ни в комсомоле, ни в партии она, по её словам, не вникала по-настоящему в содержание политической жизни. Партийные заседания и лозунги существовали как некий фон, необходимый атрибут времени, но не как личная внутренняя вера.
Она вспоминала, что люди её круга - те, кто был полностью погружён в профессию, - в большинстве своём не разбирались ни в тонкостях политических баталий, ни в механизмах власти. Главной задачей для спортсмена был результат: тренировки, сборы, соревнования, восстановление. На чтение протоколов съездов, изучение биографий членов Политбюро или анализ идеологических кампаний банально не оставалось сил.
В своём отношении к партийности Роднина использует метафору игры. Она говорит о том, что вся страна жила по определённым правилам - и большая часть людей играла в эту игру вполне осознанно. А для неё и её ровесников партийные ритуалы были чем-то вроде обязательного сценария, без которого невозможно существовать в системе, но который не определял сути их жизни.
Спорт высокого уровня требовал от неё такой самоотдачи, что для чего-то постороннего, кроме работы над собой, в её дне почти не было места. Она вспоминала, что с трудом могла восстановить в памяти, что происходило в стране в те годы - ни громкие кинопремьеры, ни имена популярных артистов, ни строительные проекты эпохи не задерживались у неё в голове.
Единственное искусство, которым она целенаправленно интересовалась, был балет. Для фигуристки это было не просто хобби, а инструмент развития: пластика, музыкальность, умение работать с образом на льду тесно связаны с балетной школой. Поэтому если что-то и занимало её вне тренировочного катка, так это спектакли, балетные постановки, хореография. Политическая и культурная повестка страны, как она признаётся, оставалась для неё периферийной.
Важно понимать, в каком контексте существовала тогдашняя "игра в партию" для спортсменов. Для государства чемпионы были не только гордостью, но и инструментом внешней политики. Их победы читались как доказательство превосходства системы. В таких условиях членский билет КПСС становился почти такой же частью экипировки, как коньки или костюм: обязательный элемент, который показывал лояльность и "правильность" героя. Отказ мог повлечь за собой не только непонимание, но и реальные проблемы с продолжением карьеры.
Для самой Родниной партийный стаж не стал определяющим в биографии, но позволил ей увидеть систему изнутри - пусть и без глубокого идеологического погружения. Она не скрывает, что никогда не относилась к партийной работе как к смыслу жизни, и задним числом не пытается приписать себе идейную убеждённость. Скорее, это был вынужденный, но рациональный шаг в логике времени.
После завершения спортивной карьеры Ирина Константиновна сменила амплуа, но не перестала работать в профессии. Она стала тренером, передавая накопленный опыт следующему поколению фигуристов, а затем на некоторое время уехала жить и работать в США. Этот опыт жизни за рубежом дал ей возможность взглянуть на советское прошлое с дистанции - увидеть, как спорт, политика и государственная идеология переплетались в уникальный сплав, который для людей внутри системы казался естественным и неизбежным.
Вернувшись в Россию, Роднина неожиданно для многих вошла в большую политику уже в новых исторических условиях. Она стала депутатом Государственной думы и продолжает работать в парламенте. Интересно, что тот самый партийный опыт времён СССР, который она когда-то воспринимала как "игру по правилам", во многом стал для неё практическим фундаментом политической карьеры в постсоветское время - даже если изначально она этого совершенно не планировала.
История Родниной хорошо иллюстрирует, как для советских спортсменов личное и общественное часто оказывалось переплетено до неразличимости. Человек, который хотел просто честно делать своё дело и побеждать, неизбежно становился частью большой государственной конструкции. Победы на льду превращались в идеологические достижения, а личные решения - в политические акты.
Однако в её воспоминаниях нет ни озлобления, ни пафосного оправдания прошлого. Она говорит об этом времени как о данности: было так, как было, и осуждать себя или сверстников она не считает нужным. Все жили в рамках существующих правил, у каждого была своя мера понимания и ответственности. Её поколение, по её словам, играло в эти игры потому, что иначе просто нельзя было продолжать путь наверх.
Сегодня, оглядываясь назад, можно по-разному оценивать ту эпоху, но опыт Родниной позволяет увидеть в громких лозунгах и жёсткой системе живого человека, который, несмотря на идеологический антураж, оставался сосредоточен прежде всего на деле своей жизни - фигурном катании. Для неё главным критерием признания была не партийная книжка, а прокат без ошибок, аплодисменты зрителей и уважение тех, кто понимал, насколько труден путь чемпиона.
И именно это, а не строчка о членстве в КПСС, делает Ирину Роднину по-настоящему "великой" - спортсменкой, для которой любая политическая "игра" всегда была второстепенной по сравнению с тем, что происходило на льду.
